Воскресенье, 01.08.2021, 03:26
Приветствую Вас Гость | RSS

ВЕЛИКИЙ ИЛЛЮЗИОН В СТИХАХ
с любовью про кино

Каталог статей

Главная » Статьи » Авторы

Евтушенко Евгений
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО
(род. 1933)

ПАМЯТИ УРБАНСКОГО

Урбанский Женька, чёрт зубастый,
меня ручищами сграбастай,
подняв, похмельного, с утра,
весь напряжённый, исподлобный,
весь и горящий, и спалённый
уже до самого нутра.

В рыбацкой кепке, грубом свитре
ты появись, разбойно свистни,
как в нашей юности, когда
без славы жили мы и грошей,
но жизнью всё-таки хорошей,
горя – не то чтобы коптя.

Да, были мы несовершенны,
но в нас кричала оглашенно
по совершенству маета.
Мы баб любили, водку дули,
но яро делали мы дубли,
сгорая так, что дым из рта!

И там, в пустыне азиатской,
на съёмке пышной и дурацкой,
среди, как жизнь, зыбучих дюн,
ломясь всей кровью, шкурой, шерстью,
как сумасшедший, к совершенству,
ты крикнул: "Плохо! Новый дубль!"

Искусство – съёмка трюковая,
та трюковая, роковая,
где выжимают полный газ.
От нас – поэтов и актёров –
оно, как Молох, ждёт повторов –
всё совершенней каждый раз!
И всё смертельней каждый раз!

Пусть незаметна будет дурням
грань между каждым новым дублем,
пусть нам захватывает дух,
пусть мы у пропасти, у края,
но, на последнем погибая,
мы побеждаем первый дубль!

Так ты упал в пустыне, Женька;
как победитель, а не жертва.
И так же вдаль-наискосок
тянулись руки к совершенству –
к недостижимому блаженству,
хватая пальцами песок…

1965


ЧАРЛИ ЧАПЛИНУ

В прощании с Чаплином –
                                             нету прощания с Чарли.
Он мёрзнет, он голоден –
                                             значит, он жив, как вначале,
когда от клондайкских морозов,
                                                       роняя подмётки,
                                                                                    стучали
смешные ботинки
                                 чечётку смертельной печали. *
И, слишком охоч
                              до смешного,
                                                       солёненького,
глазами
                экран
                             протирая до дыр,
за тросточку Чаплина,
                                       как за соломинку,
хватался
                   в крови утопающий мир.
Экраны заштопывались.
                                          Поколенья сменялись.
Зачем они все
                            над измученным Чарли
                                                                    смеялись?
Над Гитлером
                          вовремя
                                            надо им было
убийственным смехом
                                      смеяться, –
тогда бы не вырос
                                он в фюрера
                                                        из паяца… **
И смех над трагедией
                                      стал неоплатной виною.
Так мало смешного,
                                 когда нам смешно
                                                                 несмешное.
Смешинки,
                     как будто подлинки,
                                                          искрились в мильонах сетчаток.
Один человек не смеялся над Чарли –
                                                                сам Чаплин.
И Чаплин добился от Чарли ответа:
за что нескончаемый чёрствый смех
преследует маленького человека?
За то, что он всё-таки человек.
Я мёрз, голодал.
                               На меня и собаки,
                                                               и танки рычали.
Я видел фашизм –
                                я не видел живого Христа.
Но если бы не было
                                    грустного чёрного чёртика Чарли, –
я был бы не тот,
                              и эпоха была бы не та.
Прощание с Чаплином –
                                          с целой эпохой разлука,
и как хорошо,
                           что сейчас никому не смешно.
Покинув чужое кино
                                     изолгавшихся звуков,
уходит он в смерть,
                                   как в родное немое кино.
Без Чаплина люди немножко уже
                                                         заскучали,
а Чарли остался,
                               и мы подождём,
когда со вселенной
                                   за Чаплина
                                                         чокнется Чарли,
свой снятый ботинок
                                     наполнив клондайкским дождём.

1978

*  Фильм "Золотая лихорадка" (прим. сост.).
** Фильм "Великий диктатор" (прим. сост.).


БАЛЛАДА О ЙОРИСЕ ИВЕНСЕ
(отрывок)

Я встретился на днях в Гаване с Ивенсом.
Блестя глазами озорными, карими,
он был красив мальчишеской красивостью,
седой
            Тиль Уленшпигель
                                           с кинокамерой.
…Он странствует взлохмаченно и празднично,
снимая вечный бой за справедливость.
В двадцатом веке существует правило:
везде, где революция, – там Ивенс!
Она его лепила,
                            революция,
порою грубовато,
                            не галантно.
Она его лепила,
                            революция,
как своего Летучего голландца.
Из тишины с каминами и ваннами
она звала, собою обвораживая…
"Космополит"
                      под вьюгой в драных валенках
снимал Магнитку,
                            пальцы обмораживая.
"Космополит"
                        Испанией взметённою
под пулями шагал с походной флягою…
Любые флаги революционные
ему близки,
                     как будто флаги Фландрии!
…"Куда теперь?" –
                               я спрашиваю Ивенса,
у моря его встретив на рассвете,
а он в ответ мне,
                             как фламандец истинный:
"Да кое-что имею на примете…"


ПРОЩАНИЕ С ФИЛЬМОМ
                                         С. Кулишу *
 
Над Угрой на рыжих склонах
рёв мосфильмовских машин.
На деревьях оголённых –
девственный пушок вершин.

А художник ловкой кистью
старит свежие кресты
и нейлоновые листья
нацепляет на кусты.

Снег идёт. Мы все пропали.
Но весенне дышит высь,
будто листья не опали,
а ещё не родились.

И туман с реки наносит
грусть, с которой не усну,
потому что эта осень
так похожа на весну.

Фильм уже почти закончен.
Это радость и беда.
Ну а вдруг он сам захочет
не кончаться никогда?

Декорации сжигают,
Дым большой. Конец "кину".
Но заранее сжимает
ностальгия по нему.

Не уходит что-то с дымом,
не кончается с концом.
Расставанье наше с гримом
пострашнее, чем с лицом.

Как предчувствует забытость
наша башня у реки!
Складывается "небритость"
в спичечные коробки.

Грузят стулья и кастрюли.
Кем-то брошенные в хлам,
опустевшие костюмы
затоскуют по телам.

Было горько – будет горше
без ругни и без грызни…
Дай мне, девочка-гримерша,
из пипетки две слезы!

Осветитель – милый "светик",
что взгрустнулось невзначай?
Как он сладок – напоследок
экспедиционный чай!

Нежно-хмурая погода.
Тёплый цвет у туч тугих.
Дорога мне несвобода
от себя и от других.

Мне нисколько не мешает
то, что жизнь меня вовсю
унижает, возвышает
или держит на весу.

В жизни я не знал безлюбья.
Не такой уж я злодей,
если любят меня люди,
если я люблю людей.

Все они во мне остались,
постепенно стали мной.
Ничего, что мне достались
все они большой ценой.

Их обидами убитый,
от людей я не бежал.
Если я кого обидел –
не нарочно обижал.

Я скажу без всякой позы,
без какого бы вранья,
что не сосны, не берёзы,
люди – Родина моя.

1979

Е. Евтушенко снимался в фильме Саввы Кулиша "Взлёт" в роли Циолковского.


ПЕВИЦА*
 
Маленький занавес поднят.
В зале движенье и шум.
Ты выступаешь сегодня
в кинотеатре "Форум".

Выглядишь раненой птицей,
в пёрышках пули тая.
Стать вестибюльной певицей –
это Победа твоя?

Здесь фронтовые песни
слушают невсерьёз.
Самое страшное, если
даже не будет слёз.

Хочешь растрогать? Не пробуй…
Здесь кинопублика вся
с пивом жуёт бутерброды,
ждёт, чтоб сеанс начался.

Публика не понимает
что ты поёшь, почему,
и заодно принимает
музыку и ветчину.

А на экране фраки,
сытых красоток страна,
будто победа – враки,
или не наша она.

Эти трофейные фильмы
свергшиеся, как с небес,
так же смотрели умильно
дяденьки из СС.

Нас не освободили.
Преподнесли урок.
В этой войне победили
ноги Марики Рокк.

1951

* К этому автобиографическому факту поэт возвращается в поэме "Мама и нейтронная бомба" (1982):
После войны
                       моя мама
                                         пела в фойе кинотеатра "Форум"
рядом с буфетом,
                               где победители Гитлера пили пиво,
обнимая девчонок в причёсках под юную Дину Дурбин,
не слушая сорванный голос
                                              худой некрасивой певицы
и даже не подозревая,
                                       что и она –
                                                              победитель.

ОДИНОЧЕСТВО
(отрывок)

Как стыдно одному ходить в кинотеатры
без друга, без подруги, без жены,
где так сеансы все коротковаты
и так их ожидания длинны!
Как стыдно -
                       в нервной замкнутой войне
с насмешливостью парочек в фойе
жевать, краснея, в уголке пирожное,
как будто что-то в этом есть порочное...

1959


Евтушенко Е. Стихотворения и поэмы. Собр. соч. В 3 т. – М.: Сов. Россия, 1987.
Кинокалендарь на 1968 год. – М.: Искусство, 1968.

© Евгений Евтушенко
Категория: Авторы | Добавил: demin (08.03.2011)
Просмотров: 2974 | Теги: poems about movie, Евгений Урбанский, Евгений Евтушенко, Marika Rokk, Charles Chaplin, Kino im Gedicht, Великий иллюзион в стихах о кино, Joris Ivens
Меню сайта
Форма входа
Логин:
Пароль:
Поиск
Полезные ссылки
  • Wikipedia
  • Кино-Театр
  • Кирилл и Мефодий
  • Интернет-магазин
  • Статистика